Kiev1.org Карта сайта Файлы Фотографии Киева
  
Реклама:






Разделы
 
 Sysadmin
 Антиглобалисты
 Ереси и секты
 Катастрофы
 Компьютерные новости
 Непроверенное
 О проекте
 О фотогалерее
 Политика и власть
 Православие
 Предприятия Украины
 Протесты Людей против нового мирового концлагеря
 Разное
 Россия
 Старец Паисий 1924-1994
 Стояние за Истину
 Суды в Украине
 Тайна беззакония
 экуменизм


Внимание! Читая пророчества на этом сайте помните что достоверность трудно проверить и все может во времени изменяться - самое главное думать своей головой и не верить легкомысленно всему что говорят, особенно советское телевидение
"О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец (Мк. 13, 32)"

www.voskres.ru Времена не столь отдаленные



Поздней весной 1956 года, освобожденный Комиссией Президиума Верховного Совета СССР, Сергей наконец-то вышел из лагеря, так и не допилив в нем 19 лет из 25-летнего срока, назначенного ему и миллионам других “Великим Вождем всех времен и народов”.

Снаружи послышался звон ключей, и в камере каждому стало не по себе. Уже давно разнесли чуть теплый “кипяток” и выдали пайки тяжелого, вязкого хлеба – “костылей” на тюремном жаргоне. В голодном рационе спецкорпуса пайка сырого хлеба действительно являлась главной и, пожалуй, единственной опорой-костылем для тающего, как снег, здоровья арестанта.

Мрачное зимнее утро, около восьми. В это время обычно бывает час-полтора затишья перед вызовами на допросы. И на тебе – подошли именно к 256-й. Сколько человек остановилось за дверью, не определишь – по металлическому балкону коридора проложены дорожки-половики, скрадывающие шаги проходящих. Защелкали замки, загремели тяжелые задвижки засовов, дверь отворилась, и на пороге выросла высокая, массивная фигура. Вошедший положил на пол свою котомку, затем внес из коридора железную койку-раскладушку и матрас. У всех отлегло от сердца – это не вызов на допросы, а всего лишь новое пополнение. “Лопнев Евграф Павлович”, – представился он. Это был стройный, крупный мужчина с кадровой военной выправкой, лет около 60-ти, то есть полный старик по понятиям Сергея, которому шел только двадцать четвертый год. “Стрельников Сергей”, – он единственный из трех обитателей камеры откликнулся на приветствие новичка. Остальные с любопытством, бесцеремонно рассматривали свежего человека. Койку установили на самом плохом месте – у параши, и жизнь зэков вернулась в обычное русло. Из осторожных, неспешных расспросов выяснилось, что Лопнев не какой-то заключенный с этапа или из соседней камеры, а самый настоящий свежий человек со свободы, еще вчера ходивший по московским улицам. Теперь Сергей действительно почувствовал себя старожилом. Во-первых, Евграф Павлович был предельно наивен в понятиях о тюремных порядках. А во-вторых, сам Сергей сидел уже третий месяц под следствием. Третий месяц допросов – это бесконечно много. Когда тебя обвиняют, что твой отец был “враг народа”, двадцать лет назад усомнившийся в пользе объявленной тогда перестройки-коллективизации и что яблоко от яблони недалеко падает. Когда каждый день и каждую ночь решается для тебя вопрос, быть или не быть, и шансов быть становится все меньше и меньше, ведь ты посмел усомниться в гениальности самого Иосифа Джугашвили, разбойничавшего под кличками Коба-Иванович-Чижиков-Санин-Салин-Сталин.

С новеньким в камере стало, конечно, тесновато – как-никак одиночка, а посажен четвертый. Но хоть и тесновато, да веселей. Евграф Павлович оказался исключительно простым и доброжелательным человеком, в прошлом действительно военным – подполковником. Обвинение ему предъявили самое пустяковое, всего-то статья 58/10 – антисоветская пропаганда и агитация – болтун. В камере не принято расспрашивать соседей о прошлой их жизни и причинах ареста, ведь так может поступать стукач, поэтому каждый рассказывает о себе ровно столько, сколько захочет сам. Евграф Павлович выложил о своей жизни все, как на ладони. Хорунжий Войска Донского в Первую мировую войну, он сразу после Октябрьской революции перешел на сторону большевиков. И хоть в партию не вступил, но честно сражался на многочисленных фронтах Гражданской. Потом его оставили на кадровой службе. Так дослужился он до подполковника и в 55 лет ушел в отставку. Был Евграф Павлович женат, но детей не было. И на пенсии, не у дел, коротал обычно время в компании старых знакомых за игрой в преферанс. Знакомые-то на него и настучали. Да и как по другому? Ведь иначе и самих посадят, коль не донесут. Никогда не был Евграф Павлович противником Советской власти, а тем более ее врагом. Да и не ругал он никого, больше сетуя по мелочам. Месяц назад рассказал в беседе, к месту, о письме с Дона, что там в колхозе выдали по 200 граммов зерна на трудодень, и попробуй выжить. На прошлой неделе вспомнил, сколько наших полегло в окружении под Ельней в 41-м, а в 42-ом – под Харьковом. Сегодня же ему показалось, что больно уж много у нас народа живет в подвалах и при таком строительстве не выбраться им из подвалов вовек. А тут, в простоте душевной признался, что не доходит до него гениальность музыки Шостаковича. Все это в его досье день за днем суммировалось, и так выросло дело, гарантирующее Евграфу Павловичу десять лет. Срок, в понятии Сергея, совершенно детский по сравнению с его делом, которое могло окончиться и стенкой.

В благодарность за рассказы, за живое слово, да и просто по-человечески сокамерники сразу объяснили Лопневу тюремные правила и порядки. Ведь правила эти хоть и не хитрые, а познание их дается тяжело. Нигде они не написаны, охрана арестованного с ними не знакомит, и постигает он их на собственной шкуре.

Сказал в камере громкое слово – пожалуйста, в карцер на трое суток, в ледяной бетонный мешок, в нижнем белье.

– Да, но я не знал, что в камере нельзя говорить громко.

– Вот проветришься в подвале, и будешь знать.

Посидел в камере на кровати с закрытыми глазами – пожалуйста в карцер на трое суток, в ледяной бетонный мешок, в нижнем белье.

– Да, но я не знал, что нельзя закрывать глаза.

– Вот проветришься в подвале, и будешь знать.

Такое усвоение правил тюремного распорядка при голодном пайке и холоде вконец ломает, к удовольствию следователя, здоровье и волю заключенного, попади он в одиночку без соседей. Ведь бессильного человека легче заставить подписать нужные протоколы. А с помощью соседей Евграф Павлович познал тюремную науку легко. Но в другом ему не повезло. Сначала на допросах дело его шло ни шатко ни валко. Но потом назначили нового следователя. Молодой, энергичный младший лейтенант спешил преуспеть. Дергал он Лопнева на допросы буквально каждый день, а то и ночью. И нашел он у Евграфа Павловича больное место. Любому арестованному следователь обычно говорит, что все родные и близкие от него отказались и прокляли. А допрашивая родных, в свою очередь, говорит им, что арестованный от них отказался и проклял. Жене же Лопнева “откровения” следователя показались неубедительными, и она неотступно обращалась в следственную часть с мольбами передать мужу то продукты, то вещи и тщетно обивала пороги высших инстанций, выслуживая издевки, а в лучшем случае ледяной отказ злорадствующего чекиста. Время от времени, узнавая от своего следователя о мытарствах жены, Евграф Павлович все больше и больше предавался отчаянию за ее дальнейшую судьбу. На себе он поставил крест. Уже не надеясь, что ему удастся осилить предстоящий срок, он обычно повторял классическую фразу: “Оставь надежду сюда входящий”. Но как помочь жене? Как объяснить ей, как убедить ее, что все хлопоты и заботы о нем напрасны? К мукам допросов теперь прибавились муки за самого дорогого ему человека.

И он пришел к наиболее, как ему казалось, разумному решению. Надо умереть. И чем быстрее, тем лучше. Жена узнав о его конце почти определенно оставит Москву и уедет доживать свои последние дни на Дон, к единственной его сестре. Двум старым женщинам будет легче переносить страдания и держаться, находя друг у друга какую ни есть поддержку и утешение. Итак, надо умереть. Но как? У подследственного нет ремня и даже паршивого шнурка, чтобы затянуть себе на шее. Все отобрали при обыске. Нет и какой-нибудь железной пуговицы или хоть кнопки, которые можно бы было наточить и перерезать себе вены. Все изъято на шмоне. Да и сам подследственный круглые сутки находится под пристальным наблюдением надзирателя-вертухая, следящего через “глазки” – отверстия в двери камеры – за поведением заключенного. Стоит зэку даже ночью во сне закрыть одеялом голову, как он немедленно будет разбужен с угрозой карцера. Накрываться с головой нельзя, а руки должны быть поверх одеяла. Короче говоря, арестованный, пока он находится под следствием, никак не смеет ухитриться умереть и унести с собой в могилу какие-то неведомые следствию тайны. Вот после суда – пожалуйста, можешь давиться. А под следствием жизнь твоя оберегается и лишить ее тебя может только сам следователь, коль это понадобится в интересах дела. Есть еще один вариант – начать голодовку и уморить себя. Но если подследственный прекращает принимать пищу, его моментально отправляют в больницу и начинают кормить искусственно. Эта пытка быстро отбивает охоту к самоубийству.

Однако Евграф Павлович и сокамерники его оказались не простаки. Старик аккуратно принимал свою мизерную пайку-баланду с куском сырого хлеба и, имитируя еду, раздавал свою порцию соседям по несчастью. Сергей не был жесток, но без душевных мук спокойно принимал и съедал с удовольствием эту ничтожную часть лопневского пайка. Конечно, это ведет к смерти старика, который ничего плохого ему не сделал. Но, с другой стороны, это добрая воля Евграфа Павловича, а добрая воля умирающего священна. При такой философии добавка эта к скудному рациону укрепляла силы Сергея. А сил ему надо было много – и для следствия, и для лагеря.

Золотые деньки, однако, быстро пролетели. Охрана-таки раскусила подвох, и шатающийся старик был забран из камеры в неизвестно куда, скорее всего, в больницу на принудительное кормление.

Прошла еще пара недель, и Лопнев стал вроде забываться, как вдруг его опять втолкнули в камеру. Но это был уже совсем другой человек. И даже не человек, а полчеловека или и того меньше. Это просто был скелет, обтянутый кожей.

– Евграф Палыч! Дорогой, здравствуйте, – кинулся к нему Сергей. Но Лопнев ни на шаг не сдвинулся от захлопнувшейся за ним двери.

– Евграф Палыч, да садитесь пока ко мне, – не унимался Сергей. – Чайку вот хлебните.

Старик продолжал стоять, держась за косяк, и обводил стены тесной камеры бессмысленным взглядом. Все попытки Сергея привлечь его внимание были тщетны. Евграф Павлович спятил. Он смотрел через Сергея безумными глазами и не проронил ни звука. Жалко было Сергею старика, и не потому, что тот когда-то отдавал ему часть своей пайки, а просто это был хороший человек, добрый мужик. Да еще Евграф Павлович сделал для него одно благое дело, о котором он, Сергей, не забудет во век.

Когда Сергей попал в тюрьму и понял, что положение его совсем дрянь, надежд нет и помощи ждать неоткуда, он, как всякий утопающий, схватился за соломинку и вспомнил о Боге, Который до этого был ему вроде совершенно ни к чему. Сергею страшно захотелось выучить какую-нибудь молитву. Однако, из детских наставлений бабушки ему ничего не приходило на память, кроме трех слов молитвы “Богородице Дево, радуйся...” Лопнев же учился в гимназии и, конечно, учил Закон Божий. Сергей обратился к Евграфу Павловичу с просьбой прочитать ему хоть какую молитву. Но тот сам, задерганный допросами, плохо что помнил. Все же Сергей проявил тут достаточную настойчивость и даже назойливость. День за днем он вытягивал из старика то одно слово, то другое, хотя у Лопнева все мысли были о несчастной жене. Так по кусочкам, совместными усилиями была составлена молитва, которая, как им казалось, была похожа на “Отче наш”. Сергей идеально выучил этот новый вариант молитвы Господней и вскоре почувствовал, как к нему приходит душевное спокойствие. С утра, днем и перед сном он читал свою молитву и ощущал прилив не только душевных, но даже и физических сил. Теперь ему стало легче переносить все тяготы тюремной жизни, а главное, муки допросов. Евграфу Павловичу он был безгранично благодарен.

И вот теперь, когда старик оказался опять в камере, да еще в таком жалком, а вернее сказать – ужасном виде, Сергею хотелось хоть чем-нибудь ему помочь. Но помочь ничем было нельзя. Евграф Павлович абсолютно не воспринимал никаких предложений, пожеланий и просьб. Не прошло и часа, как его опять забрали из камеры, и на этот раз он сгинул навеки в тюремном лабиринте.

Попав в лагерь, Сергей попытался выполнить просьбу старика, с которой тот обратился к нему еще в начале своей голодовки. Евграф Павлович просил его написать в Новочеркасск сестре, чтобы та забрала его будущую вдову к себе и скрасила ее последние дни. Сергей выучил новочеркасский адрес и два раза из лагеря посылал письма, не получал ответа. То ли они не проходили цензуру лагерной охраны, то ли находились еще какие причины молчания, возможно, в самом Новочеркасске. В третий раз Сергей писать не стал. Количество писем на отправку ограничивалось одним в месяц, а надо писать и своим родным, да и надзирателям может не понравиться, что заключенный пытается установить связи и давать советы родственникам другого “врага народа”.

Поздней весной 1956 года, освобожденный Комиссией Президиума Верховного Совета СССР, Сергей наконец-то вышел из лагеря, так и не допилив в нем 19 лет из 25-летнего срока, назначенного ему и миллионам других “Великим Вождем всех времен и народов”. Вырвавшись на волю, Сергей первое время на радостях много колесил по родной стране, все больше по старым городам центральной России. Заехал он и в Новочеркасск. Пошел по известному адресу. Но ни вдовы Лопнева, ни его сестры Сергей не застал. Обе старушки, так и не дождавшись весточки от своего страдальца, сами отошли к нему.

 

Петька-Фашист

Дым кверху, а пайка мала[i]

Нет в году месяца хуже, чем ноябрь. Даже лютый январь куда как лучше. Да, мороз прохватывает до костей и леденит саму душу, но солнышко уже повернуло на лето. А после Рождества и цыган шубу продал. Дни заметно становятся длиннее, и все говорит, что весна не за горами. Совсем другое дело ноябрь. Последние признаки теплых дней кончились еще в октябре. Дни все короче, снегу навалило изрядно, а главное, морозы уже за сорок, но зимы, вроде нет, зима вся еще впереди. И Петька решился. Ее сразу додумался он до этого, план в голове варился долго. И, созревал чуть не месяц.

Пришел Петька Краснов на седьмую командировку 12-го ОЛПа – отдельного лагерного пункта – у Исть-Быма еще летом. Попал он в саратовский этап, хотя сам был не саратовский, а из Сталинграда. Отца Петька не помнил. Мать работала на “Тракторном” у штамповочного станка, глохла и тупела. В мечтах о лучшей жизни бросил он ПТУ и подался в Москву. Но доплыл только до Саратова, да там и застрял. Компания, вроде, подобралась хорошая. Почистили кооперативный продларек на Саратове-товарном и малость погуляли. А на втором попались. Дали Петьке по Указу от 47-гопятнадцать лет. Конечно, срок этот не 25, не катушка, но тоже не маленький. На работу Петьку включили в звено Ивана Пилецкого, рубить сучки. Однако, силенок было мало, и вскоре звеньевой его прогнал. Записали Петьку вязать веники, есть такая работенка. У спиленных берез специальная бригада обламывает подходящие ветки и вяжет из них веники. Сотни, тысячи. Они укладываются тут же в делянках, на примитивных стеллажах так, чтобы сохли на ветру, но не теряли листвы. Никто, конечно, не собирается ходить с ними в баню, и никто не будет мести ими пол. Веники – это корм. Зимой это главная пища для замученных, забитых лагерных лошаденок. Но осенью листва опала, и заготовка веников прекратилась. Бригаду разогнали, и остался Петька на подхвате – куда пошлют. А коль так, никому он не нужен, и все стараются его ободрать. Работу выжимают, а выполнение нормы – хорошо еще, если запишут 70 процентов – гарантийку, а то и того ниже. Но раз ниже – разговор короткий: вернулся с работы, а от вахты отправляют прямиком в морозный карцер, не дав заглянуть в барак. Стучи там зубами в насквозь мокрой одежке до утра, а утром, минуя барак, опять на вахту и в лес на работу. Быстро обеспечишь себе березовый бушлат – гроб. Так что же делать? Средства есть проверенные. Правда, в прошлое отошли золотые времена, когда можно было глотать градусники. Лучше не придумаешь. Градусник такой гладенький, такой обтекаемый, как будто его и делали только для заглотов. Теперь этот номер не проходит. Лепило – лекарь, если и дает тебе градусник, то стоит над душой и вырвет из глотки, если попробуешь проглотить. Но можно проглотить пару иголок или подходящий гвоздь, если крупный, мелочи глотать надо больше. После рентгена тебе режут живот, потрошат желудок и ты две недели лежишь и блаженствуешь в лазарете. Не страшны мороз, снег по пояс, общие работы. “День канта – месяц жизни”, – говорят старые зэки. Но через две недели опять выгонят на вахту, опять лесоповал, опять каторжный труд, опять всё сначала, опять ищи гвозди. Ну, еще на две недели в больничку. Но бесконечно пороть живот нельзя, просто не будет места. Есть другой вариант: растолочь в пудру сахар и пудру эту вдохнуть. Результат – туберкулез. И конец лесоповала, но вскоре и жизни. Можно также истолочь химический карандаш и засыпать порошком глаза – опять конец лесоповала, так ведь и слепым быть – не подарок. Петька же выбрал вариант получше.

Утром за вахтой он за пачку махорки выпросил в инструменталке плотнический топор. Только на один день, на второй день топор ему будет не нужен. Топор действительно оказался хорош, совсем новый, отлично отточенный, с удобной, не избитой рукояткой. Махорку, конечно, было жалко, но другого, чего-либо годного к платежу – хлеба, денег, шмоток – у него не было, и пришлось пожертвовать куревом. Придя в делянку, он надежно припрятал топор до вечера в снегу на выпиленном участке. Лезвие должно оставаться как бритва и портить его на сучках сегодня никак нельзя. Прорабу же сказал, что инструмента у него нет. А прораб, конечно, не помнит, кто сегодня взял пилу, топор, а кто ничего. Его послали собирать сучья, работа – хуже не придумаешь. Рухнуло спиленное дерево, сучкорубы отделили ствол-хлыст от сучьев. И ты должен, буквально плавая в снегу, собирать огромные ветви-лапы елей, обросшие слежавшимся снегом, и тащить их в костер. Но до этого надо разжечь сам костер на метровом снегу из обледеневших сучков. И пока ты успеваешь собрать ветви с одной ели, тебе на голову вперехлест валятся и валятся другие, такие же лохматые и обледеневшие. Не особенно усердствуя, Петька пару часов таскал и сваливал сучья, а потом, сославшись на острую боль в животе, оставил лесосеку. Около катища-склада, куда свозится лес, он, не претендуя на хорошее место, устроился у костра десятника. В таких случаях заключенный дожидался отвода в зону и, если лепило не находил у него приступа аппендицита или язвы, он неминуемо шел в карцер за симуляцию и злостный отказ от работы.

Подошел вечер. В сумерках звенья выбрались из пасек, и Петька опять вооружился своим топором. Зэков пересчитали, сняли охранное оцепление с делянки и погнали в зону. Но “погнали” – теперь уде стало грубое и несправедливое слово. Никто их не гнал. Зэки сами бежали в зону, и мысли их сейчас были едины с конвоем: скорей к баракам, к теплу, к еде. У вахты зэки, разгоряченные и потные от восьмикилометровой пробежки, торопились сдать в инструменталку инвентарь. Метрах в десяти от окошка сдачи Петька остановился у примеченного им еще утром чурбака, отряхнул с него снег и встал на колени. Скинув варежку, он опустил левую руку на чурбак ладонью вверх. Сделал судорожный вздох и рубанул топором. Он рассчитывал отрубить себе четыре пальца, минуя большой. Но удар получился неудачный – то ли рука дрогнула, то ли под светом прожекторов вахты слезящиеся глаза подвели. Топор, врезавшись в дерево своей пяткой, легко разрубил край ладони у указательного пальца, не затронув остальных. Удар оказался явно плохим. У Петьки просто не было опыта рубить руки. Он рванул из чурки топор и рубанул еще раз, раздумывать было некогда. Вдруг залечат рану или, отняв один палец, заставят работать и дальше. Удар опять пришелся пяткой лезвия, но промашки не было. Легко хрустнули у запястья кости, и кисть руки повисла на клочке кожи. Петька в горячке бросил топор, подхватил болтающуюся кисть, прижал ее к ране обрубка руки, поднялся и, минуя строй, повел на вахту. Ему не было больно. Не было жалко отрубленной кисти, но охватывал страх за утекающую в снег горячую на морозе кровь. Скорей зажать, перевязать рану, ведь с кровью уходит жизнь.

– Чего надо? – встретил его стоящий на ступенях вахты вертухай.

– Пусти к лепило, я руку отрубил.

– У, фашист. – Процедил вохровец. Но в зону пустил и даже не обыскал, не хотел, видно, запачкать свой полушубок кровью. Петька прошел к санчасти, и лепило-фельдшер перетянул ему культю жгутом, обрезал болтавшуюся кисть и забинтовал рану. Петьку отвели на вахту и посадили в промозглую камеру карцера. От потери крови и коченеющих ног его бил озноб. Нервное напряжение спадало, а на смену пришла все растущая боль. Он не знал, сколько ему еде придется сидеть в сырости и темноте. Охрана доложит начальству, и тогда на попутной машине его отправят в головной лагерь, в больницу, и обработают рану. Но самое страшное позади, и кровь остановлена. А впереди будут еще много карцеров, много боли и трибунал. Вертухай правильно обозвал его фашистом – так обзывают всех осужденных по политической 58-й статье, хоть бы и не бывших под немцем, но, например, недовольных пустым колхозным трудоднем или непочтительно отозвавшемся о Великом Вожде. Теперь и он, Петька, фашист – у него будет политическая статья 58 пункт 14 – контрреволюционный саботаж. Ведь он сознательно искалечил себя – механизм для производства тяжелых работ. Сознательно нанес экономический урон любимой Родине и подорвал ее мощь. Теперь он уже никогда не выйдет из лагеря. Его ждут много неприятностей и бед. Но главной беды он избежал. Для него не будет больше общих работ, непосильных норм лесоповала, шахт, рудников, каменных, песчаных и угольных карьеров, каналов и прочих “великих строек социализма” и коммунизма. Для него их не будет никогда, и это прекрасно.


[i] Лагерная пословица. Смысл ее в том, что дым из труб строго вверх – признак большого мороза; значит, большие затраты сил на каторжной работе, а норма питания ничтожно мала, день предстоит очень тяжелый.

Священник Андрей Плионсковский






 ''Ради праведников и мы живем''


Внимание! Читая пророчества на этом сайте помните что достоверность трудно проверить и все может во времени изменяться
"О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец (Мк. 13, 32)"