Kiev1.org Карта сайта Файлы Фотографии Киева
  
Реклама:






Разделы
 
 Sysadmin
 Антиглобалисты
 Ереси и секты
 Катастрофы
 Компьютерные новости
 Непроверенное
 О проекте
 О фотогалерее
 Политика и власть
 Православие
 Предприятия Украины
 Протесты Людей против нового мирового концлагеря
 Разное
 Россия
 Старец Паисий 1924-1994
 Стояние за Истину
 Суды в Украине
 Тайна беззакония
 экуменизм


Внимание! Читая пророчества на этом сайте помните что достоверность трудно проверить и все может во времени изменяться - самое главное думать своей головой и не верить легкомысленно всему что говорят, особенно советское телевидение
"О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец (Мк. 13, 32)"

Антоний, Митрополит Сурожский. Без записок



"Новый мир", 1/1991, стр.212
Ну вот, под конвоем разбойников мы и проехали весь север Персии, перевалили через Курдистан. Сели на баржу, проехали мимо земного рая: еще до этой войны там показывали земной рай и дерево Добра и Зла -- там, где Тигр и Евфрат соединяются. Это замечательная картина: Евфрат широкий, синий, а Тигр быстрый, и воды его красные, и он врезается в Евфрат, и несколько сот метров еще видно в синих водах Евфрата струю красных вод Тигра... И вот там довольно большая поляна в темном лесу и посреди поляны огражденное решеточкой маленькое иссохшее деревце: вы же понимаете, что оно, конечно, высохло с тех пор... Оно все увешано маленькими тряпочками: на Востоке в то время, не знаю, как теперь, когда вы проходили мимо какого-нибудь святого места, то отрывали лоскут одежды и привешивали к дереву или к кусту или, если нельзя было это сделать, клали камень, и получались такие груды. И тем это деревце стояло; оно чуть не потерпело крушение, потому что во время второй мировой войны американские солдаты его вырыли, погрузили на джип и собирались уже везти в Америку: дерево Добра и Зла. -- это же куда интереснее, чем перевезти какой-нибудь готический собор, все-таки гораздо старее. И местное население их окружило и не дало джипу двигаться, пока командование не было предупреждено и их не заставили врыть обратно дерево Добра и Зла. Так что оно еще, вероятно, там и стоит...
Антоний, Митрополит Сурожский. Без записок



Мы раскрываем страницы Евангелия, и наш ум вновь и вновь -- в
который раз!-- поражают слова Иисуса Христа: "Огонь пришел Я низвести на
землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!" Еще ранее сказано было о
Христе устами Иоанна Предтечи, что Он будет крестить -- огнем. Вот, значит,
как называется то, что дает Христос: огонь. Вера Христова -- вера огненная.
Таков критерий.

Но как может быть убедительной для неверующего мира весть об
огненной вере, если он, этот мир, не видит огненности в тех, кто называет
себя верующими? Где там огонь? Воздушные замки мечтательности на религиозные
темы, воздушные умствования и теоретизирования, мнения и суждения о вере.
Тепловатая вода набожных эмоций. Земляная тяжесть так называемого
православного быта (слово-то какое -- "быт"!). Вспыхнет на мгновение огонь,
озарит, согреет -- и снова погаснет. Но есть люди, в которых огонь горит, не
угасая ни на минуту, ощутимый в каждом их слове, в каждом взгляде. Огонь,
который нельзя подделать, когда его нет, но и нельзя скрыть, когда он
есть.

Живущий в Лондоне митрополит Антоний Блум, правящий иерарх Русской
Православной Церкви на Британских островах, -- человек острого и глубокого
ума, незаурядной одаренности. Важнее другое свойство, нечасто встречающееся
среди верующих и неверующих: безупречная интеллектуальная честность. Самые
благовидные соображения никогда не побудят его закруглить прямоту мысли. Он
твердо знает и не устает учить нас, что воображаемая встреча воображаемого
человека с воображаемым Богом -- это духовная погибель. Поэтому его слово
точно и предметно, абсолютно свободно от прикрас, тумана, благообразной
стилизации. Это не просто литературный стиль -- это стиль духовности. Стиль
православной аскетики, всегда осуждавшей и мечтательность, и фарисейские
словесные церемонии "смиренноглаголания". Уж у него-то ни слушатель, ни
читатель не наткнется на красоты слога во вкусе Порфирия Голо-влева.
Понятно, что к нему тянутся люди нашего столетия, уставшие и от наглой лжи,
и от застенчивой полуправды, и от имитаций под благочестивую старину. И
все-таки самые разные люди -- русские и англичане, от носителей православной
традиции до хиппи включительно -- не ощущали бы к его проповеди такого
безусловного доверия, если бы присутствие огня не было таким явственным.
Того огня, о котором говорил Христос. Проповедь -- это не всегда слова.
Помню, меня поразило в одной московской церкви, как после обедни сотни
верующих подходили к нему под благословение, и он успевал посмотреть в глаза
каждому -- каждому! -- таким огненно-сосредоточенным взглядом, словно во
всей вселенной только двое: этот человек -- и он.

Владыка Антоний Блум -- очень современный человек в лучшем смысле
этих слов, потому что он не уклонился от того, чтобы с полной внутренней
честностью перечувствовать и продумать опыт нашего времени. Потому что он
никогда не поддается соблазну -- уйти из реальности в, воображаемую старину.
Но, будучи нашим современником, он одновременно современник святых древних
времен, ибо духовные вопросы стоят для него с той же жгучей серьезностью, с
какой стояли для них. Те же самые вопросы.

Уже во времена святого Симеона Нового Богослова были люди, которые
полагали, что мера святости, некогда возможная, стала невозможной, а потому
приходится понизить требования к себе. Великий мистик XI века учил, что
такое мнение не просто ересь, а всем ересям ересь. Апостол Павел напоминает:
"Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки". Это самое главное: христиане
всех времен -- современники друг другу потому, что они призваны быть
современниками Христа. Все в христианстве -- и вероучительные догматы, и
таинства, и обряды, и Церковь как таинство таинств -- должно быть
реальностью личного отношения к живому Христу. Христианин -- это тот, кто
ответил на слова Христа: -"Ты иди за Мною".

Об этом нам может рассказать владыка Антоний, потому что он, без
всяких метафор, вправду увидел живого Христа. И как увидел! из глубины боли,
протеста, озлобленности, делающих все набожные фразы былых времен
невыносимыми. Из той глубины, в которой человек не может принять ничего,
кроме Бога.


С. АВЕРИНЦЕВ.


- Расскажите, пожалуйста, о вашем детстве.

- У меня очень мало воспоминаний детства; у меня почему-то не
задерживаются воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно
на другое, как на иконах: за пятым слоем не всегда разберешь первый; а
отчасти потому, что я очень рано научился -- или меня научили,-- что, в
общем, твоя жизнь не представляет никакого интереса, интерес представляет
только то, для чего ты живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни
события, ни последовательность их, раз это никакого отношения ни к чему не
имеет... Прав я или не прав, это дело другое, но так меня прошколили очень
рано. И поэтому у меня в воспоминаниях очень много пробелов.
Родился я случайно в Лозанне, в Швейцарии (19 июня 1914 года);
дед мой Скрябин, с материнской стороны, был русским консулом на Востоке, в
тогдашней Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем в той
части, которая теперь Греция, и мой отец встретился с этой семьей, потому
что тоже шел по дипломатической линии и был в Эрзеруме секретарем у моего
будущего деда. Дед мой был тогда уже в отставке и проводил время в Лозанне
(1912--1913 годы), отец же был в этот период назначен искусственно консулом
в Коломбо. Это было назначение, но туда никто не ездил, потому что там
ничего не происходило, и человека употребляли на что-нибудь другое,
полезное, но он числился в Коломбо. И вот чтобы отдохнуть от своих
коломбских трудов, они с моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу и моей
бабушке.
Бабушка, мать моей матери, родилась в Италии -- тогда это была Австрия;
она родилась в Триесте, но Триест в то время входил в Австро-Венгерскую
империю; про ее отца я знал только, что его звали Илья, потому что бабушка
была Ильинична; они были итальянцы. Мать моей бабушки позже стала
православной с именем Ксения; когда бабушка вышла замуж, ее мать уже была
вдова и уехала с ними в Россию.
Было их три сестры; старшая была умная, живая, энергичная (впоследствии
она была замужем за австрийцем) и до поздней старости осталась такой же; и
жертвенная была до конца. Она болела диабетом, и напоследок у нее случилась
гангрена, хотели оперировать, ей тогда было лет под восемьдесят, она сказала
-- нет, ей все равно умирать скоро, операция будет стоить денег, а эти
деньги она может оставить сестре; так она и умерла. Так это мужественно и
красиво. Младшая же бабушкина сестра была замужем за хорватом и крайне
несчастна.
Мой дед Скрябин был в Триесте русским консулом, познакомился с этой
семьей и решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи, потому
что замуж сначала следовало выдавать, конечно, старшую сестру, а бабушка
средняя была. И вот семнадцати лет она вышла замуж. Она была, наверное,
удивительно чистосердечная и наивная, потому что и в девяносто пять лет она
была удивительно наивна и чистосердечна. Она, например, не могла себе
представить, чтобы ей соврали; вы могли ей рассказать самую невозможную вещь
-- она на вас смотрела такими детскими, теплыми, доверчивыми глазами и
говорила: это правда?!

- Вы пробовали? В каких случаях? При необходимости?

- Конечно, пробовал. Без необходимости, а просто ей расскажешь
что-нибудь несосветимое, чтобы рассмешить ее, как анекдот рассказывают. Она
и я никогда не умели вовремя рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь
смешное, мы всегда сидели и думали. Когда мама нам рассказывала что-нибудь
смешное, она нас сажала рядом на диван и говорила: я вам сейчас расскажу
что-то смешное, когда я вам подам знак, вы смейтесь, а потом будете
думать...
Дедушка решил учить ее русскому; дал ей грамматику и полное собрание
сочинений Тургенева, словарь и сказал: вот теперь читай и учись. И бабушка
действительно до конца своей жизни говорила тургеневским языком; она никогда
очень хорошо по-русски не говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор
слов был такой.

- Вы, значит, еще и итальянец?

- Очень мало, я думаю; у меня такая реакция антиитальянская, они мне по
характеру совершенно не подходят. Вот страна, где я ни за что не хотел бы
жить; я ездил, когда был экзархом, в Италию, и всегда с таким чувством: Боже
мой! надо в Италию... У меня всегда было такое чувство, что Италия - это
опера в жизни: ничего реального. Мне не нравится итальянский язык, мне не
нравится их вечная возбужденность, драматичность, так что Италия, пожалуй,
из всех стран, которые я знаю, - последняя страна, где бы я поселился.
После свадьбы с дедушкой они приехали в Россию. Позже мой дед служил на
Востоке, а мама тогда была в Смольном и приехала на каникулы к родителям
(шесть дней на поезде из Петербурга до персидской границы, а потом на
лошадях до Эрзерума), где и познакомилась с моим отцом, который был
драгоманом, то есть, говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом дед
кончил срок своей службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию - моя мать
уже была замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне погиб первый
бабушкин сын; потом, в 1915 году, умер Саша, композитор; к тому времени мы
сами - мои родители и я, с бабушкой же, - попали в Персию (отец был назначен
туда). Бабушка всегда была на буксире, она пассивная была, очень пассивная.

- А мать была, видимо, наоборот, очень интенсивная?

- Она интенсивная не была, она была энергичная, мужественная. Например,
она ездила с отцом по всем горам, ездила верхом хорошо, играла в теннис,
охотилась на кабана и на тигра - все это она могла делать. Другое дело, что
она совсем не была подготовлена к эмигрантской жизни, но она знала
французский, знала русский, знала немецкий, знала английский, и это,
конечно, ее спасло, потому что, когда мы приехали на Запад, время было
плохое, был 1921 год и была безработица, но тем не менее со знанием языка
можно было что-то получить; потом она научилась стучать на машинке,
научилась стенографии и работала уже всю жизнь.
Как отцовские предки попали в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед
со стороны отца еще переписывался с двоюродной сестрой, жившей на
северо-западе Уэстерн-Хайлендс; она была уже старушка, жила одна, в
совершенном одиночестве, далеко от всего и, по-видимому, была мужественная
старушка. Единственный анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она
рассказывала деду, что ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она
посмотрела и увидела, что на второй этаж подымается по водосточной трубе
вор, взяла топор, подождала, чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему
руки, закрыла окно и легла спать. И все это она таким естественным тоном
описывала - мол, вот какие бывают неприятности; когда живешь одна. Больше
всего меня поразило, что она могла закрыть окно и лечь спать; остальное -
его дело.
Жили они в Москве, дедушка был врачом, а отец учился дома с двумя
братьями и сестрой; причем дед требовал, чтобы они полдня говорили
по-русски, потому что естественно - местное наречие; а другие полдня - один
день по-латыни, другой день по-гречески сверх русского и одного иностранного
языка, который надо было учить для аттестата зрелости, - это дома. Ну а
потом он поступил на математический, кончил и оттуда - в школу министерства
иностранных дел, дипломатическую школу, где проходили восточные языки и то,
что нужно было для дипломатической службы.
Отец рано начал ездить на Восток; еще семнадцати-восемнадцатилетним
юношей он ездил на Восток летом, во время каникул, верхом один через всю
Россию, Турцию - это считалось полезным. Про его братьев я ничего не знаю,
они оба умерли; один был расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А
сестра была замужем в Москве за одним из ранних большевиков; но я не знаю,
что с ней сталось, и не могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не
могу вспомнить. Вдруг бы оказалось, что кто-то еще существует: со стороны
отца у меня ведь никого нет...
Моя бабушка с папиной стороны была моей крестной; на крестинах не
присутствовала, только "числилась" - вообще это, думаю, не особенно всерьез
принималось, судя по тому, что никто из моих никогда в церковь не ходил до
того, как впоследствии я стал ходить и стал их "водить"; отец начал ходить
до меня, но это было уже значительно позже, после революции, конец 20-х -
начало 30-х годов.
В Лозанне в 1961 году я встретил священника, который меня крестил. Была
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом (молодым
по хиротонии), встретил его, говорю: -"Отец Константин, я так рад вас снова
повидать!" Он на меня посмотрел, говорит: -"Простите, вы, вероятно, путаете,
мы, по-моему, с вами не встречались". Я говорю: -"Отец Константин! Как вам
не стыдно, мы же с вами знакомы годами - и вы меня не узнаете?" - "Нет,
простите, не узнаю..." -- "Как же, вы же меня крестили!.." Ну, он пришел в
большое возбуждение, позвал своих прихожан, которые там были: смотрите,
говорит, я крестил архиерея!.. А в следующее воскресенье я был у него в
церкви, посередине церкви была книга, где записываются крестины, он мне
показал, говорит: - "Что же это значит, я вас крестил Андреем - почему же вы
теперь Антоний?" В общем, претензия, почему я переменил имя. А потом он
служил и читал Евангелие по-русски, и я не узнал, к сожалению, что это
русский язык был... Говорили мы с ним по - французски, служил он
по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском языке, -- хорошо, что
кто-то мне подсказал: вы заметили, как он старался вас ублажить, как он
замечательно по-русски читает?.. Ну, я с осторожностью его поблагодарил.
Ну вот, месяца два после моего рожденья мы прожили с родителями в
Лозанне, а потом вернулись в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем
скрябинском музее, а в 1915--1916 году мой отец был снова назначен на
Восток, и мы уехали в Персию. И там я провел вторую часть относительно
раннего детства, лет до семи.
Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные. Я, скажем,
глазами сейчас вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти места.
Например, вижу большие городские ворота; это, может быть, Тегеран, может
быть, Тавриз, а может быть, и нет; почему-то мне сдается, что это Тегеран
или Тавриз. Затем мы очень много ездили, жили примерно в десяти разных
местах.
Потом у меня воспоминание (мне было лет, я думаю, пять-шесть), как мы
поселились недалеко, опять - таки, кажется, от Тегерана, в особняке,
окруженном большим садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой
дом, весь сад зарос и высох, и я помню, как я ходил и ногами волочил по
сухой траве, потому что мне нравился треск этой высохшей травы.
Помню, у меня был собственный баран и была собственная собака; собаку
разорвали другие уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так что все
это было очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро
приходил в гостиную, зубами вынимал изо всех ваз цветы и их не ел, но клал
на стол рядом с вазой и потом ложился в кресло, откуда его большей частью
выгоняли; то есть в свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим
возмущением. Постепенно, знаете, все делается привычкой; в первый раз было
большое негодование, а потом просто очередное событие: надо согнать барана и
выставить вон...
Был осел, который, как все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем
ездить, прежде всего приходилось охотиться, потому что у нас был большой
парк и осел, конечно, предпочитал пастись в парке, а не исполнять свои
ослиные обязанности. И мы выходили целой группой, ползали между деревьями,
окружали зверя, одни его пугали с одной стороны, он мчался в другую, на него
накидывались, и в конечном итоге после какого-нибудь часа или полутора часов
такой оживленной охоты осел бывал пойман и оседлан. Но этим не кончалось,
потому что он научился, что если до того, как на него наложат седло, он
падет наземь и начнет валяться на спине, то гораздо труднее будет его
оседлать. Местные персы его отучили от этого тем, что вместо русского
казачьего седла ему приделали персидское деревянное, и в первый же раз, как
он низвергся и повалился на спину, он мгновенно взлетел с воем, потому что
больно оказалось. Но и этим еще не кончалось, потому что у него были
принципы: если от него хотят одного, то надо делать другое, и поэтому если
вы хотели, чтобы он куда-то двигался, надо было его обмануть, будто вы
хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом было воссесть очень высоко
на персидское кресло, поймать осла за хвост и потянуть его назад, и тогда он
быстро шел вперед. Вот воспоминание.
Еще у меня воспоминание о первой железной дороге. Была на всю Персию
одна железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров длиной, между
не то Тегераном, не то Тавризом и местом, которое называлось Керманшах и
почиталось (почему - не помню) местом паломничества. И все шло замечательно,
когда ехали из Керманшаха в город, потому что дорога под гору шла. Но когда
поезд должен был тянуть вверх, он доходил до мостика, вот такого, с
горбинкой, и тогда все мужчины вылезали, и белые, европейцы, люди знатные,
шли рядом с поездом, а люди менее знатные толкали. И когда его протолкнут
через эту горбинку, можно было снова садиться в поезд и даже очень
благополучно доехать, что было, в общем, очень занимательно и большим
событием: ну подумайте - пятнадцать километров железной дороги!
Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие
из европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню, бабушка
подвела меня к машине, поставила и сказала: "Когда ты был маленький, я тебя
научила, что за лошадью не стоят, потому что она может лягнуться; теперь
запомни: перед автомобилем не стоят, потому что он может пойти". Тогда
автомобили держались только на тормозах, и поэтому никогда не знаешь, пойдет
или не пойдет.

- Были у вас какие-нибудь гувернеры?

- В Персии была русская няня на первых порах; потом был период,
примерно с 1918 по 1920 год, когда никого не было - бабушка, мама; были
разные персы, которые научили ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать, потому что не помню, в общем,
ничего. Было блаженное время - в школу не ходил, ничему меня не учили,
"развивали", как бабушка говорила. Бабушка у меня была замечательная; она
страшно много мне вслух читала, так что я не по возрасту много "читал" в
первые годы: "Жизнь животных" Брема, три-четыре тома, все детские книги -
можете сами себе представить. Бабушка могла читать часами и часами, а я мог
слушать часами и часами. Я лежал на животе, рисовал или просто сидел и
слушал. И она умела читать; во-первых, она читала красиво и хорошо,
во-вторых, она умела сделать паузу в те моменты, когда надо было дать время
как-то реагировать; периодически она переставала читать, мы ходили гулять, и
она затевала разговоры, о чем мы читали: нравственные оценки, чтобы это
дошло до меня не как развлечение, а как вклад, и это было очень ценно, я
думаю.
В 1920 году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и т. д. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы пустились
в дорогу куда-то на запад. У нас был дипломатический паспорт на Англию, куда
мы так никогда и не доехали; вернее, доехали, но уже значительно позже, в
1949 году. И вот отчасти верхом, отчасти в коляске проехали по северу Персии
глубокой зимой, под конвоем разбойников, потому что это было самое верное
дело. В Персии в то время можно было ездить под двумя конвоями: или
разбойников, или персидских солдат. И самое неверное дело был конвой
персидских солдат, потому что они непременно вас ограбят, но вы на них
жаловаться не можете: как же так? мы же их и не думали грабить! мы же их
защищали! кто-то на них напал, но мы не знаем, наверное, переодетые!.. Если
показывались разбойники, конвой сразу исчезал: зачем же солдаты будут
драться, рисковать жизнью, чтобы их еще самих ограбили? А с разбойниками
было гораздо вернее: они либо охраняли вас, либо просто грабили.
Ну вот, под конвоем разбойников мы и проехали весь север Персии,
перевалили через Курдистан. Сели на баржу, проехали мимо земного рая: еще до
этой войны там показывали земной рай и дерево Добра и Зла -- там, где Тигр и
Евфрат соединяются. Это замечательная картина: Евфрат широкий, синий, а Тигр
быстрый, и воды его красные, и он врезается в Евфрат, и несколько сот метров
еще видно в синих водах Евфрата струю красных вод Тигра... И вот там
довольно большая поляна в темном лесу и посреди поляны огражденное
решеточкой маленькое иссохшее деревце: вы же понимаете, что оно, конечно,
высохло с тех пор... Оно все увешано маленькими тряпочками: на Востоке в то
время, не знаю, как теперь, когда вы проходили мимо какого-нибудь
святого места, то отрывали лоскут одежды и привешивали к дереву или к кусту
или, если нельзя было это сделать, клали камень, и получались такие груды. И
тем это деревце стояло; оно чуть не потерпело крушение, потому что во время
второй мировой войны американские солдаты его вырыли, погрузили на джип и
собирались уже везти в Америку: дерево Добра и Зла. -- это же куда
интереснее, чем перевезти какой-нибудь готический собор, все-таки гораздо
старее. И местное население их окружило и не дало джипу двигаться, пока
командование не было предупреждено и их не заставили врыть обратно дерево
Добра и Зла. Так что оно еще, вероятно, там и стоит...
В этот период я в первый и в последний раз курил. На пути было
удивительно голодно и еще более, может быть, скучно, и я все ныл, чтобы мне
что-нибудь дали съесть, чтобы скоротать время. А есть было нечего, и моя
мать пробовала отвлечь мое внимание папиросой. В течение недели я пробовал
курить, пососал одну папиросу, пососал другую, пососал третью, но понял, что
папироса - это чистый обман, что это не пища и не развлечение, и на этом
кончилась моя карьера курильщика. Потом тоже не курил, но совсем не из
добродетельных соображений, а мне говорили, что вот закуришь, как все, а я
не хотел быть как все; после говорили, что когда попадешь в анатомический
театр, закуришь, потому что иначе никто не выдерживает, и я решил - умру, но
не закурю; говорили, что когда попаду в армию, закурю, но так и не закурил.
Так мы доехали до Басры, и так как в то время в океане были мины, то
самый короткий путь на запад был от Басры в Индию, и мы проехали на восток,
к Индии; там прожили с месяц, и единственное, что я помню, это красный цвет
бомбейских зданий, это высокие башни, куда персы складывают своих усопших,
чтобы их хищные птицы съели, и целые стаи орлов и других хищных птиц,
которые кружили вокруг этих башен; это единственное воспоминание, которое у
меня осталось, кроме еле выносимой жары.
А затем нас отправили в Англию, и тут я был полон надежд, которые, к
сожалению, не оправдались. Нас посадили на корабль, предупредив, что он
настолько обветшал, что, если будет буря, непременно потерпит крушение. А я
начитался "Робинзона Крузо" и всяких интересных вещей и, конечно, мечтал о
буре. Кроме того, капитан был полон воображения, если не разума, и решил,
что всем членам семьи зараз погибать не надо, и поэтому маму приписал к
одной спасательной лодке, бабушку - к другой, меня - к третьей, чтобы хоть
один из нас выжил, если будем погибать. Мама очень несочувственно относилась
к мысли о кораблекрушении, и я никак не мог понять, как она может быть такой
неромантичной.
Ну, в общем, двадцать три дня мы плыли из Бомбея до Гибралтара, а в
Гибралтаре так и стали: корабль решил никогда больше не двигаться никуда. И
нас высадили, причем большую часть багажа мы получили, но один большой
деревянный ящик уплыл, то есть был перевезен в Англию, и мы получили его
очень много лет спустя; англичане нас где-то отыскали и заставили уплатить
фунт стерлингов за хранение. Это было громадное событие, потому что это был
один из тех ящиков, куда в последнюю минуту вы сбрасываете все то, что в
последнюю минуту вы не можете оставить. Сначала мы разумно упаковали то, что
нужно было, потом -- что можно было, и оставили то, что никак уже
нельзя было взять, а в последнюю минуту - сердце не камень, и
в этот ящик попали самые, конечно, драгоценные вещи, то есть такие, которые
меня как мальчика потом интересовали в тысячу раз больше, чем
теплое белье или полезные башмаки. Но это случилось уже позже.
И вот мы пропутешествовали через Испанию, и единственное мое
воспоминание об Испании - это Кордова и мечеть. Я ее не помню глазами, но
помню впечатление какой-то дух захватывающей красоты и тишины. Затем север
Испании: дикий, сухой, каменистый и который так хорошо объясняет испанский
характер.
Затем попали в Париж, и там я сделал еще два открытия. Во-первых, в
первый раз в жизни я обнаружил электричество - что оно вообще существует; мы
куда-то въехали, было темно, и я остановился и сказал: надо лампу зажечь.
Мама сказала: нет, можно зажечь электричество. Я вообще не понимал, что это,
и вдруг услышал: чик - и стало светло. Это было большим событием; знаете, в
позднейших поколениях этого не понять, потому что с этим рождаются; но тогда
это было такое непонятное явление, что может вдруг появиться свет, вдруг
погаснуть, что не надо заправлять лампу, что она не коптит, что не надо
чистить стекла -- целый мир вещей исчез...
А второе, что я открыл, это что есть люди, которых на улице давить
нельзя. Потому что в Персии было так: по улице мчится или всадник или
коляска, и всякий пешеход спасает свою жизнь, кидаясь к стене; если ты
недостаточно быстро кинулся, тебя кнутом огреют, а если не кинешься - тебя
опрокинут: сам виноват, чего лезешь под ноги лошади! И вот мы ехали,
по-моему, в первый день с вокзала на такси по Елисейским полям, то есть по
громадной улице, - тогда почти не было автомобилей, все было очень открыто,
не было никаких магазинов вдоль улицы, это было очень красиво, - и вдруг я
вижу: посреди улицы стоит человек и никуда не кидается, просто стоит как
вкопанный, и коляски, автомобили вот так проходят. Я схватил маму за руку,
говорю: мама! его надо спасти! мы ведь тоже были на машине, могли
остановиться и сказать: скорей, скорей влезай, спасем! И вот мама мне
сказала: нет, это городовой. Ну так что же, что он городовой?! Мама говорит:
городового нельзя давить... Я подумал: это же чудо! Если стать городовым, то
можно на всю жизнь спастись от всех бед и несчастий! Со временем я несколько
переменил свои взгляды, но в этот момент я действительно переживал это как
дипломатический иммунитет; стоишь - и тебя не могут раздавить! Вы понимаете,
что это значит?! Вот это было второе большое событие в моей европейской
жизни.
Это все, что я тогда в Париже обнаружил. Потом мы поехали в Австрию -
все в поисках какой-нибудь работы для матери, - а в Австрии еще была жива
бабушкина старшая сестра, которая была замужем за австрийцем. Потом поехали
в северную Югославию, в область Загреба и Мари-бора. Там мы жили какое-то
время на ферме, мне было тогда лет семь, и я что-то подрабатывал, делая,
вероятно, никому не нужные какие-то работы. Затем снова вернулись в Австрию,
потому что в Югославии нечего было делать, и полтора года сидели в Вене.
И там мне пришлось пережить первые встречи с культурой: меня начали
учить писать и читать, и я этому поддавался очень неохотно. Я никак не мог
понять, зачем это мне нужно, когда можно спокойно сидеть и слушать, как
бабушка читает вслух - так гладко, хорошо, - зачем же еще что-то другое?
Один из родственников пытался меня вразумить, говоря: видишь, я хорошо
учился, теперь имею хорошую работу, хороший заработок, могу поддерживать
семью... Ну, я его только спросил: ты не мог бы делать это за двоих?
Так или иначе, в Вене я попал в школу и учился года полтора и отличился
в школе очень позорным образом - вообще школа мне не давалась в смысле чести
и славы. Меня водили как-то в зоологический сад, и, к несчастью, на
следующий день нам задали классную работу на тему "чем вы хотите быть в
жизни". И конечно, маленькие австрияки написали всякие добродетельные вещи:
один хотел быть инженером, другой доктором, третий еще чем-то; а я был так
вдохновлен тем, что видел накануне, что написал - даже с чудной, с моей
точки зрения, иллюстрацией - классную работу на тему: "Я хотел бы быть
обезьяной". На следующий день я пришел в школу с надеждой, что оценят мои
творческие дарования. И учитель вошел в класс и говорит: вот, мол, я получил
одну из ряда вон выдающуюся работу. "Встань!" Я встал - и тут мне был
разнос, что "действительно видно: русский варвар, дикарь, не мог ничего
найти лучшего чем возвращение в лоно природы" и т. д. и т. п.
Вот это основные события из школьной жизни там. А два года назад
(рассказ записан в 1973 году) я впервые снова попал в Вену и наговаривал
ленты для радио, и тот, кто делал запись, меня спросил, был ли я
когда-нибудь в Вене. "Да". - "А что вы тогда делали?" - "Я был в школе". --
"Где?" - "В такой-то". Оказалось, что мы одноклассники, после пятидесяти лет
встретились; ну конечно, друг друга не узнали, и дальше знакомство не пошло.

- А на каких языках вы с детства говорили?

- Меня с детства заставляли говорить по-русски и по-французски;
по-русски я говорил с отцом, по-французски - с бабушкой, на том и на другом
языке с матерью. И единственное, что было запрещено, это мешать языки, это
преследовалось очень строго, и я к этому просто не привык. Ну, по-персидски
говорил свободно. Это я, конечно, забыл в течение трех-четырех лет, когда мы
уехали из Персии, но интересно, что когда я потом жил в школе-интернате и во
сне разговаривал, видел сны и говорил, я говорил по-персидски, тогда как
наяву уже ни звука не мог произнести и не мог понять ни одного слова.
Любопытно, как это где-то в подсознании осталось, в то время как из сознания
изгладилось совершенно. Потом немецкий: меня в раннем детстве научили
произносить немецкий по-немецки, это очень помогло и теперь помогает. В
хорошие дни у меня по-немецки, в общем, меньше акцента, чем по-французски.
Когда ты год не говоришь на каком-то языке, потом ты уже ничего не можешь.
Но самый замечательный комплимент, который я не так давно получил о
немецком, это от кельнского кардинала, который был слеп; и когда я с ним
познакомился, мы с ним поговорили, и он мне сказал: -"Можно вам
задать нескромный вопрос?" Я говорю: -да. -"Каким образом вы, немец, стали
православным?" Я задрал нос, потому что слепой человек большей частью чуток
на звук. Но это был хороший день просто, потому что в более усталые дни я не
всегда так хорошо говорю, но могу, когда случится... Испанский - читаю;
итальянский - это вообще не проблема; ну, голландский, он легкий, потому что
страшно похож на немецкий язык XII--XIII веков. Когда голова совсем дуреет,
читаю для отдыха немецкие стихи этой эпохи.

-А когда вы маленьким были, были какие-то обязанности, или просто
как рос, так и рос?


-О нет! Прежде всего с меня ничего не требовали неразумного, то есть у
меня никогда не было чувства, что требуют, потому что родители большие и
сильные и поэтому могут сломить ребенка. Но с другой стороны, если что-то
говорилось - никогда не отступали. И - я этого не помню, мама мне потом
рассказывала - она мне как-то раз что-то велела, я воспротивился, мне было
сказано, что так оно и будет, и я два часа катался по полу, грыз ковер и
визжал от негодования, отчаяния и злости, а мама села тут же в комнате в
кресло, взяла книжку и читала, ждала, чтобы я кончил. Няня несколько раз
приходила: барыня, ребенок надорвется! А мама говорила: няня, уйдите! Когда
я кончил, выводился, она сказала: ну кончил? теперь сделай то, что тебе
сказано было. Это был абсолютный принцип.
А потом принцип воспитания был такой, что убеждения у меня должны
сложиться в свое время свои, но я должен вырасти совершенно правдивым и
честным человеком, и поэтому мне никогда не давали повода лгать или
скрываться, потому что меня не преследовали. Скажем, меня могли наказать, но
в этом всегда был смысл, мне не приходилось иметь потаенную жизнь, как
иногда случается, когда с детьми обращаются не в меру строго или
несправедливо: они начинают просто лгать и устраивают свою жизнь иначе.
У нас была общая жизнь; ответственности требовали от меня,-- скажем, с
раннего детства я убирал свою комнату: стелил постель, чистил за собой.
Единственное, чему меня никогда не научили, это чистить башмаки, и я уже
потом, во время войны, нашел духовное основание этого не делать, когда
прочел у кюре д'Арса (Винне Жан-Мари (1786--1859) -- "арский кюре",
французский святой, известный приходский священник.) фразу, что вакса для
башмаков то же самое, что косметика для женщины, и я страшно обрадовался,
что у меня есть теперь оправдание. Знаете, у всякого ребенка есть какие-то
вещи, которые он находит ужасно скучными. Я всегда находил ужасно скучным
пыль вытирать и башмаки чистить. Теперь-то я научился делать и то и другое.
Ну и потом все домашние работы мы делали вместе, причем именно вместе, и не
то что "пойди и сделай, а я почитаю", а "давай мыть посуду", "давай делать
то или другое", и меня научили как будто.

- Это еще в Персии?

- Нет, тогда была совсем, насколько я помню, свободная жизнь: большой
сад при посольском имении, осел, - ничего, в общем, не требовалось. Кроме
порядка: никогда бы мне не разрешили пойти гулять, если не прибрал книги или
игрушки, или оставил комнату в беспорядке,-- это было немыслимо.
И теперь я так живу; скажем, облачения и алтарь я после каждой службы
убираю, даже если между службами Выноса Плащаницы и Погребения остаются
какие-нибудь полтора часа, все складываю. Именно на том основании, что в
момент, когда что-то кончено, оно должно быть так закончено, как будто, с
одной стороны, ничего и не случалось, а с другой стороны -- все можно начать
снова: это так помогает жить! С вечера, например, меня научили все
приготовлять на завтра. Мой отец говорил: мне жить хорошо, потому что у меня
есть слуга Борис, который вечером все сделает, сложит, башмаки вычистит, все
приготовит, а утром Борис Эдуардович встанет - ему делать нечего.

- А маленьким вас баловали?

- Ласково относились, но не баловали - в том смысле, что это не шло за
счет порядка, дисциплины или воспитания. Кроме того, меня научили с самого
детства ценить маленькие, мелкие вещи; а уж когда началась эмиграция, тогда
сугубо ценить, скажем, один какой-то предмет; одна какая-нибудь вещица - это
было чудо, это была радость, и это можно было ценить годами. Скажем,
какой-нибудь оловянный солдатик или какая-нибудь книга - с ними жили
месяцами, иногда годами, и за это я очень благодарен, потому что я умею
радоваться на самую мелкую вещь в момент, когда она приходит, и не
обесценивать ее никогда. Подарки делали, но не топили в подарках даже тогда,
когда была возможность, так что глаза не разбегались, чтобы можно было
радоваться на одну вещь. На Рождество однажды я получил в подарок - до сих
пор его помню - маленький русский трехцветный флаг, шелковый; и я с этим
флагом настолько носился, до сих пор как-то чувствую его под рукой, когда я
его гладил, этот самый шелк, его трехцветный состав. Мне тогда объяснили,
что это значит, что это наш русский флаг: русские снега, русские моря,
русская кровь, - и это так и осталось у меня: белоснежность снегов,
голубизна вод и русская кровь.
Во Франции, когда мы попали туда с родителями, довольно-таки туго было
жить. Моя мать работала, она знала языки, а жили очень розно, в частности -
все в разных концах города. Меня отдали живущим в очень, я бы сказал,
трудную школу; это была школа за окраиной Парижа, в трущобах, куда ночью,
начиная с сумерек, и полиция не ходила, потому что там резали. И конечно,
мальчишки, которые были в школе, были оттуда, и мне это далось вначале
чрезвычайно трудно; я просто не умел тогда драться и не умел быть битым.
Били меня беспощадно - вообще считалось нормальной вещью, что новичка в
течение первого года избивали, пока не научится защищаться. Поэтому вас
могли избить до того, что в больницу увезут, перед глазами преподавателя.
Помню, я раз из толпы рванулся, бросился к преподавателю, вопия о защите, --
он просто ногой меня оттолкнул и сказал: не жалуйся! А ночью, например,
запрещалось ходить в уборную, потому что это мешало спать надзирателю. И
надо было бесшумно сползти с кровати, проползти под остальными кроватями до
двери, умудриться бесшумно отворить дверь -- и т. д.; за это бил уже сам
надзиратель.
Ну, били, били и, в общем, не убили! Научили сначала терпеть побои;
потом научили немного драться и защищаться -- и когда я бился, то бился
насмерть; но никогда в жизни я не испытывал так много страха и так много
боли, и физической и душевной, как тогда. Потому что я был хитрая скотинка,
я дал себе зарок ни словом не обмолвиться об этом дома: все равно некуда
было деться, зачем прибавлять маме еще одну заботу? И поэтому я впервые
рассказал ей об этом, когда мне было лет сорок пять, когда это уже было дело
отзвеневшее. Но этот год было действительно тяжело; мне было восемь-девять
лет, и я не умел жить.
Через сорок пять лет я однажды ехал в метро по этой линии, я читал и в
какой-то момент поднял глаза и увидел название одной из последних станций
перед школой -- и упал в обморок. Так что, вероятно, это где-то очень
глубоко .засело: потому что я не истерического типа и у меня есть какая-то
выдержка в жизни, -- и это меня так ударило где-то в самую глубину. Это
показывает, до чего какое-нибудь переживание может глубоко войти в плоть и
кровь.
Но чему я научился тогда, кроме того чтобы физически выносить довольно
многое, это те вещи, от которых мне пришлось потом очень долго отучиваться:
во-первых, что всякий человек, любого пола, любого возраста и размера, вам
от рождения враг и опасность; во-вторых, что можно выжить, только если стать
совершенно бесчувственным и каменным; в-третьих, что можно жить, только если
уметь жить, как зверь в джунглях. Агрессивная сторона во мне не очень
развилась, но вот эта убийственная другая сторона, чувство, что надо стать
совершенно мертвым и окаменелым, чтобы выжить, -- ее мне пришлось годами
потом изживать, действительно просто годами.
В полдень в субботу из школы отпускали, и в четыре часа в воскресенье
надо было возвращаться, потому что позже через этот квартал было идти
опасно. А в свободный день были другие трудности, потому что мама жила в
маленькой комнатушке, где ей разрешалось меня видеть днем, но ночевать у нее
я не имел права. Это была гостиница, и часов в шесть вечера мама меня
торжественно выводила за руку так, чтобы хозяин видел; потом она
возвращалась и разговаривала с хозяином, а я в это время на четвереньках
проползал между хозяйской конторкой и мамиными ногами, заворачивал за угол
коридора и пробирался обратно в комнату. Утром я таким же образом выползал,
а потом мама меня торжественно приводила, и это было официальным
возвращением после ночи, проведенной "где-то в другом месте". Нравственно
это было очень неприятно, -- чувствовать, что ты не только лишний, но просто
положительно нежеланный, что у тебя места нет, нигде его нет. Не так
удивительно поэтому, что мне случалось в свободные дни бродить по улицам в
надежде, что меня переедет автомобиль и что все это будет кончено .
Были все же очень светлые вещи; скажем, этот день, который проводился
дома, был очень светлый, было много любви, много дружбы, бабушка много
читала. Во время каникул, они были длинными, мы уезжали куда-нибудь в
деревню, и я нанимался на фермы делать какие-то работы. Помню первое
разочарование: работал целую неделю, должен был заработать 50 сантимов,
держал их в кулаке и с восторгом из этой деревни возвращался в другую
деревню; шел, как мальчишка, размахивая руками, и вдруг эти 50 сантимов
вылетели у меня из кулака. Я их искал в поле, в траве -- нигде не нашел, и
мой первый заработок так и погиб.
Игрушки? Если вспоминать игрушки, я могу вспомнить -- ну, помимо осла,
который был на особом положении, потому что это был зверь независимый, помню
этот русский флаг, помню двух солдатиков, помню маленький конструктор;
помню, в Париже продавали тогда маленькие заводные "сайдкарз", мотоциклы с
коляской, -- такой был... И потом помню первую книгу, которую я купил сам,
-- "Айвенго" Вальтера Скотта; "выбрал" я ее потому, что это была
единственная книга в лавке; это была малюсенькая лавка и единственная
детская книга. Бабушка решила, что мы можем себе позволить купить книжку, и
я отправился; продавщица мне сказала: о, ничего нет, есть какая-то книжка,
перевод с английского, называется "Иваноэ" (французское произношение
"Айвенго"), -- и посоветовала не покупать. И когда я вернулся домой бабушке
рассказать, она говорит: немедленно беги покупай, это очень хорошая книга.
До этого мы. еще в Вене с бабушкой прочитали, вероятно, всего Диккенса;
позже я разочаровался в Диккенсе, он такой сентиментальный, я тогда не
замечал этого, но это такой шарж, такая сентиментальность, что очень многое
просто пропадает. Вальтер Скотт -- неровный писатель, то есть он
замечательный писатель в том, что хорошо, и скучный, когда ему не удается, а
эта книга мне тогда сразу понравилась. Ну, "Айвенго" такая книга, которая не
может мальчику не понравиться.

- Были вещи, которых вы боялись, -- темной комнаты, диких
зверей?


- Нет, диких зверей я не специально боялся, просто не было случая
особенно бояться. Ну, бывали кабаны у нас в Персии, они были в степи,
заходили в сад; бывали другие дикие звери, но они по ночам рыскали, а меня
все равно ночью из дома не пускали, поэтому ничего особенно страшного не
было. А темной комнаты я боялся, но я не скрывал таких вещей. С одной
стороны, надо мной никогда не смеялись ни за какие страхи, ни за какие
предрассудки, детские свойства; а отец в те периоды, когда мы были вместе,
во мне развивал мужественные свойства просто рассказами о мужественных
поступках, о том, какие были люди, и поэтому я сам тянулся к этому. Не к
какому-то особенному героизму, а к тому, что есть такое понятие мужество,
которое очень высоко и прекрасно; поэтому мальчиком я себя воспитывал очень
много в дисциплине. Когда я начал уже больше сознавать, когда мне было лет
одиннадцать-двенадцать, я в себе воспитывал физическую выдержку. Отец,
например, считал, что позор, если ты возьмешь горячую кастрюлю и ее
выпустишь из рук: держи! А если обожжешь пальцы -- потом посмотрим. Это
также относилось к утомлению, к боли, к холоду и так далее. Я себя очень
воспитывал в этом отношении, потому что мне казалось, что это -- да! это
мужественное свойство. Когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать, я годами,
скажем, спал при открытом окне без одеяла, и когда было холодно, я вставал,
делал гимнастику, ложился обратно -- ну, все это впрок как будто пошло.
Затем школьные годы пошли дальше, три года в той же школе. Почему? Она
самая дешевая была, во-первых, затем единственная по тому времени вокруг
Парижа и в самом Париже, где можно мне было быть живущим. Потом меня
перевели в другую -- там был просто рай земной, божьи коровки после того,
что я видел в первой школе; самые ярые были просто как картинки.

- Школьную дисциплину вы принимали?

- Я был слишком ленив для того, чтобы быть шаловливым мальчиком; у меня
было чувство, что шалости просто того не стоят. Меня школа не интересовала,
меня интересовали только русские организации; и кроме того, я обнаружил
очень важную вещь: если ты учишься плохо, ты два года сидишь в одном классе,
и так как я хотел избавиться от школы поскорее, то я всегда учился так,
чтобы не засидеться, это было моим основным двигателем. А некоторые предметы
я любил и ими занимался; то есть "некоторые", множественное число, -- почти
преувеличение, потому что я увлекался латынью. Меня всегда интересовали и
увлекали языки, латынь мне страшно нравилась, потому что одновременно с
латынью я увлекся архитектурой, а латынь и архитектура одного свойства: это
язык, который весь строится по определенным правилам, именно как строишь
здание -- и грамматика, и синтаксис, и положение слов, и соотношение слов,
-- и этим меня латынь пленила. Немецкий я любил, немецкую поэзию, которую я
и до сих пор люблю. Про архитектуру, когда мне было лет десять, я очень
много читал, а потом успокоился, увлекся другим -- воинским строем, тем, что
называлось родиноведение, то есть всем, что относилось к России, --
историей, географией, языком опять-таки; и жизнью ради нее. Я учился во
французской школе, и там идеологической подкладки никакой не было: просто
приходили, учились и уходили, или жили в интернате, но все равно ничего не
было за этим.

- Товарищи были по школе или по организации?

- Нет. Были товарищи в организации, то есть люди, мальчики, которых я
любил больше или меньше, но я никогда ни к кому не ходил и никогда никого не
приглашал.

- Принцип?

- Просто никакого желания не было; я любил сидеть дома у себя в комнате
один. Я повесил у себя на стене цитату из Вовенарга( Французский моралист
XVIII века): "Тот, кто ко мне придет, окажет мне честь, кто не придет,
доставит мне удовольствие"; и единственный раз, когда я пригласил мальчика в
гости, он посмотрел на цитату и ушел. Общительным я никогда не был; я любил
читать, любил жить со своими мыслями -- и любил русские организации. Я их
рассматривал как место, где из нас куют что-то, и мне было все равно, кто со
мной, если он разделяет эти мысли, нравится он мне или не нравится -- мне
было совершенно все равно, лишь бы он был готов головой стоять за эти веши.
Я уже не был живущим в школе, у меня было немножко больше времени, и я
попал в первую свою русскую организацию, скаутскую, вроде пионеров, которая
отличалась от других тем, что, кроме обычных летних лагерных занятий, таких,
как палатки, костры, готовка на улице, лесные походы и так далее, нам
прививалась русская культура и русское сознание; лет с десяти-одиннадцати
нас учили воинскому строю, и все это с тем, чтобы когда-нибудь вернуться в
Россию и отдать России обратно все, что мы могли собрать на Западе, чтобы мы
могли быть действительно и физически и умственно готовы к этому... Так нас
учили в течение целого ряда лет; летние лагеря длились месяц-полтора,
строгие, суровые лагеря; обыкновенно часа три в день воинского строя,
гимнастика, спорт, были занятия по русским предметам; спали на голой земле,
ели очень мало, потому что тогда очень трудно было вообще найти каких-нибудь
денег, но жили очень счастливо. Возвращались домой худущие; сколько бы ни
купались -- в речке, в море, -- возвращались грязные до неописуемости,
потому что, конечно, больше плавали, чем отмывались. И вот так из года в год
строилась большая община молодежи. Последний раз, когда я уже был не
мальчиком, а взрослым и заведовал таким летним лагерем, то в разных лагерях
на юге Франции нас было более тысячи молодых людей и девушек, девочек и
мальчиков.
В 1927 году просто потому, что та группа, в которой я участвовал,
разошлась, распалась, я попал в другую организацию, которая называлась
"Витязи" и которая была организована Русским Студенческим Христианским
Движением, где я пустил корни и где остался; я, в общем, никогда не уходил
оттуда -- до сих пор. Там все было так же, но были две вещи: культурный
уровень был гораздо выше, от нас ожидали гораздо большего в области чтения и
в области знания России; а другая черта была -- религиозность, при
организации был священник и в лагерях была церковь. И в этой организации я
сделал ряд открытий. Во-первых, из области культуры; похоже, что все мои
рассказы о культуре мне в стыд и осуждение, но ничего не поделаешь. Помню,
однажды у нас в кружке мне дали первое задание -- думаю, мне было лет
четырнадцать -- прочесть реферат на тему "отцы и дети". Моя культурность
тогда не доходила до того, чтобы знать, что Тургенев написал книгу под этим
названием. И поэтому я сидел и корпел и думал, что можно сказать на эту
тему. Неделю я просидел, продумал и, конечно, ничего не надумал. Помню,
пришел на собрание кружка, забрался в угол в надежде, что забудут, может
быть, пронесет. Меня, конечно, вызвали, посадили на табуретку и сказали: ну?
Я посидел, помялся и сказал: я всю неделю думал над заданной мне темой... И
замолчал. Потом, в последующем глубоком молчании, прибавил: но я ничего не
придумал. И вот этим кончилась первая лекция, которую я в жизни читал.
А затем, что касается Церкви, то я был очень антицерковно настроен
из-за того, что я видел в жизни моих товарищей католиков или протестантов,
так что Бога для меня не существовало, а Церковь была чисто отрицательным
явлением. Основной, может быть, опыт мой был такой в этом отношении. Когда
мы оказались в эмиграции в 1923 году. Католическая Церковь предложила
стипендии для русских мальчиков и девочек в школы. Помню, мама меня повела
на "смотрины", со мной поговорил кто-то и с мамой тоже, и все было устроено,
и мы думали, что дело уже в шляпе. И мы уже собрались уходить, когда тот,
кто вел с нами разговор, нас на минутку задержал и сказал: конечно, это
предполагает, что мальчик станет католиком. И я помню, как я встал и сказал
маме: уйдем, я не хочу, чтобы ты меня продавала. И после этого я кончил с
Церковью, потому что у меня родилось чувство, что если это Церковь, тогда,
право, совершенно нечего туда ходить и вообще этим интересоваться; просто
ничего для меня в этом не было... Должен сказать, что я был не единственным;
летом, скажем, когда бывали лагеря, в субботу была всенощная, литургия в
воскресенье, и мы систематически не вставали к литургии, но отворачивали
борты палатки, чтобы начальство видело, что мы лежим в постели и никуда не
идем. Так что, видите, фон для религиозности у меня был очень сомнительный.
Кроме того, были сделаны некоторые попытки моего развития в этом смысле:
меня раз в год, в Великую Пятницу, водили в церковь, и я сделал с первого
раза замечательное открытие, которое мне пригодилось навсегда (то есть на
тот период): я обнаружил, что если войду в церковь шага на три, глубоко
потяну носом и вдохну ладана, я мгновенно падаю в обморок. И поэтому дальше
третьего шага я никогда в церковь не заходил. Падал в обморок -- и меня
уводили домой, и этим кончалась моя ежегодная религиозная пытка.
И вот в этой организации я обнаружил одну сначала очень меня
озадачившую вещь. В 1927 году в детском лагере был священник, который нам
казался древностью -- ему было, наверное, лет тридцать, но у него была
большая борода, длинные волосы, резкие черты лица и одно свойство, которое
никто из нас себе не мог объяснить: это то, что у него хватало любви на
всех. Он не любил нас в ответ на предложенную ему любовь, ласку, он не любил
нас в награду за то, что мы были "хорошие", или послушные, или там
что-нибудь в этом роде. У него просто была через край сердца изливающаяся
любовь. Каждый мог получить ее всю, не то чтобы какую-то долю или капельку,
и никогда она не отнималась. Единственно бывало, это что любовь к
какому-нибудь мальчику или девочке была для него радостью или большим горем.
Но это были две как бы стороны той же самой любви; никогда она не
уменьшалась, никогда не колебалась. И действительно, если прочесть у
апостола Павла о любви, о том, что любовь всему верит, на все надеется,
никогда не перестает и т. д., это все можно было в нем обнаружить, и этого я
не мог тогда понять. Я знал, что моя мать меня любит, что отец любит, что
бабушка любит, это был весь круг моей жизни из области ласковых отношений.
Но почему человек, который для меня чужой, может меня любить и мог любить
других, которые ему тоже были чужими, было мне совершенно невдомек. Только
потом, уже много лет спустя, я понял, откуда это шло. Но тогда это был
вопросительный знак, который встал в моем сознании; неразрешимый вопрос --
но вопрос.
Я тогда остался в этой организации, жизнь шла нормально, я развивался в
русском порядке очень сознательно и очень пламенно и убежденно; дома мы
говорили, всегда по-русски, стихия наша была русская, все свободное время я
проводил в нашей организации. Французов мы не специально любили (моя мать
говорила: как хороша была бы Франция, если бы не было французов), называли
мы их туземцами -- без злобы, а просто так, просто мы шли мимо; они были
обстановкой жизни, так же как деревья, или кошки, или что другое. С
французами или с французскими семьями мы сталкивались на работе или в школе
и не иначе, и это не заходило никуда дальше. Какая-то доля западной культуры
прививалась, но чувством мы не примыкали.
Еще из воспоминаний об отношениях с французами, это когда мы уже жили
на Сен-Луи-ан-л'Иль; мама получила там работу литературного секретаря у
издателя, и ее хозяин сказал ей однажды, когда она не смогла прийти на
работу: знайте, мадам, что одна только смерть, ваша смерть, может быть
оправданием, что вы не пришли на работу...
Когда мне было лет четырнадцать, у нас впервые оказалось помещение (в
Буа-Коломб), где мы могли жить все втроем: бабушка, мама и я; отец жил на
отлете -- я вам скажу об этом через минуту, -- а до того мы жили, как я
рассказывал, кто где и кто как. И в первый раз в жизни с тех пор, как
кончилось раннее детство, когда мы ехали из Персии, я вдруг пережил какую-то
возможность счастья; до сих пор, когда я вижу сны блаженного счастья, они
происходят в этой квартире. В течение двух-трех месяцев это было просто
безоблачное блаженство. И вдруг случилась совершенно для меня неожиданная
вещь: я испугался счастья. Вдруг мне представилось, что счастье страшнее
того очень тяжелого, что было раньше, потому что когда жизнь была сплошной
борьбой, самозащитой или попыткой уцелеть, в жизни была цель: надо было
уцелеть вот сейчас, надо было обеспечить возможность уцелеть немножко позже,
надо было знать, где переночуешь, надо было знать, как достать что-нибудь,
что можно съесть, -- вот в таком порядке. А когда вдруг оказалось, что всей
этой ежеминутной борьбы нет, получилось, что жизнь совершенно опустела,
потому что можно ли строить всю жизнь на том, что бабушка, мама и я друг
друга любим - но бесцельно? Что нет никакой глубины в этом, что нет
никакой вечности, никакого будущего, что вся жизнь в плену двух измерений:
времени и пространства, -- а глубины в ней нет; может быть, какая-то толщина
есть, она может какие-нибудь сантиметры собой представлять, но ничего
другого, дно сразу. И представилось, что если жизнь так бессмысленна, как
мне вдруг показалось, -- бессмысленное счастье, -- то я не согласен жить. И
я себе дал зарок, что, если в течение года не найду смысла жизни, я покончу
жизнь самоубийством, потому что я не согласен жить для бессмысленного,
бесцельного счастья.
Мой отец жил в стороне от нас; он занял своеобразную позицию: когда мы
оказались в эмиграции, он решил, что его сословие, его социальная группа
несет тяжелую ответственность за все, что случилось в России, и что он не
имеет права пользоваться преимуществами, которые дало ему его воспитание,
образование, его сословие. И поэтому он не стал искать никакой работы, где
бы мог использовать знание восточных языков, свое университетское
образование, западные языки, и стал чернорабочим. И в течение довольно
короткого времени он подорвал свои силы, затем работал в конторе и умер
пятидесяти трех лет (2 мая 1937 года). Но он мне несколько вещей привил. Он
человек был очень мужественный, твердый, бесстрашный перед жизнью, и я
помню, как-то я вернулся с летнего отдыха, и он меня встретил и сказал: "Я о
тебе беспокоился этим летом". Я так полушутливо ему ответил: "Ты что,
боялся, как бы я не сломал ногу или не разбился?" Он ответил: "Нет. Это было
бы все равно. Я боялся, как бы ты не потерял честь. -- И потом прибавил: --
Ты запомни: жив ты или мертв -- это совершенно должно быть безразлично тебе,
как это должно быть безразлично и другим; единственное, что имеет значение,
это ради чего ты живешь и для чего ты готов умереть". И о смерти он мне
сказал раз вещь, которая мне осталась и потом отразилась очень сильно, когда
он сам умер; он как-то сказал: "Смерть надо ждать так, как юноша ждет
прихода своей невесты". И он жил один, в крайнем убожестве; молился, молчал,
читал аскетическую литературу и жил действительно совершенно один,
беспощадно один, я должен сказать. У него была малюсенькая комнатушка
наверху высокого дома, и на двери у него была записка: "Не трудитесь
стучать: я дома, но не открою". Помню, как-то я к нему пришел, стучал: папа!
это я! Нет, не открыл. Потому что он встречался с людьми только в воскресные
дни, а всю неделю шел с работы домой, запирался, постился, молился, читал.
И вот когда я решил кончать самоубийством, за мной было: эти
какие-нибудь две фразы моего отца, что-то, что я улавливал в нем, странное
переживание этого священника (непонятная по своему качеству и типу любовь)
-- и все, и ничего другого. И случилось так, что Великим постом какого-то
года, тридцатого, кажется, нас, мальчиков, стали водить наши руководители на
волейбольное поле. Раз мы собрались, и оказалось, что пригласили священника
провести духовную беседу с нами, дикарями. Ну, конечно, все от этого
отлынивали как могли, кто успел сбежать, сбежал; у кого хватило мужества
воспротивитьс





Внимание! Читая пророчества на этом сайте помните что достоверность трудно проверить и все может во времени изменяться
"О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец (Мк. 13, 32)"